Подписка на рассылку
E-mail:

ФИО:

Организация:



* Все поля обязательны
для заполнения






Rambler's Top100
Rambler's Top100


Михаил Гнедовский. Конкурс музейных инноваций

Михаил Гнедовский в Музее Роальда Дала

В этом году Европейский музейный форум провел 30-й конкурс «Лучший европейский музей года». Об истории конкурса, его целях и задачах, условиях участия в нем рассказывает один из членов жюри, директор Института культурной политики Михаил Борисович Гнедовский.

Беседу вела Дарья Рудановская

Расскажите вкратце об истории форума. С чего все начиналось?

Все началось с конкурса «Лучший европейский музей года», который впервые прошел ровно 30 лет тому назад, в 1977 году. Его инициатором и первым директором был выдающийся человек, своего рода гуру в музейном деле, Кеннет Хадсон (1916 – 1999). Он был журналистом BBC, занимался самыми разными темами: от индустриальной археологии до истории гражданской авиации и социологических изысканий про шоферов-дальнобойщиков. В 1970-е годы Кеннет Хадсон заинтересовался музеями, сначала как журналист, а потом его пригласили в ЮНЕСКО в качестве эксперта по музейному делу. Вместе с Энн Николлс (сейчас она является администратором форума) он составил «Указатель музеев мира». Потом он написал несколько блестящих книг о музеях. Одна из них была переведена на русский язык и вышла под заголовком «Влиятельные музеи». В ней он рассматривает 37 музеев, которые в разное время прокладывали новые пути в музейном деле. Вообще почти во всех книгах К.Хадсона речь идет о музейных инновациях. Как-то его спросили, почему он не включил в число «влиятельных музеев» ни одного итальянского. К.Хадсон ответил, что, может быть, итальянские музеи и влиятельны с точки зрения коллекций, но не привнесли в мировой опыт никаких принципиальных нововведений. Собственно, конкурс «Лучший европейский музей года» – это конкурс музейных инноваций. В 1990-е годы организация, которая его проводит, стала называться Европейский музейный форум (ЕМФ). Но вся схема проведения конкурса, разработанная К.Хадсоном, до сих пор осталась неизменной.

Что представляет собой эта схема?

Каждый год любой европейский музей может подать заявку на конкурс. Единственное условие: это должен быть либо новый музей, либо музей, подвергнувшийся кардинальной реконструкции, так как предметом конкурса являются новые идеи. В центре внимания судей – не музейные коллекции, а то, как эти коллекции интерпретируются, преподносятся публике, как этот музей работает с посетителями. Уважение к посетителю, признание за ним права на собственное мнение появились в музеях сравнительно недавно. Еще в 1960-е годы считалось, что музейный профессионал обладает безраздельным авторитетом. Конкурс, несомненно, повлиял на формирование современных взглядов на музей, в которых очень важная роль отводится аудитории.

Соответствующим образом формируется и жюри, в которое, кроме музейных работников входят также и журналисты, дизайнеры и т.д. Всего в жюри конкурса 14 человек. Я в этом смысле тоже представляю немузейную профессию. Когда в 2001 году я стал членом Комитета ЕМФ, я занимался программами поддержки культуры в целом, в том числе и музеев. Сейчас как директор Института культурной политики я тоже смотрю на музеи не совсем «изнутри» музейной профессии.

В конкурсе могут принимать участие музеи из стран-членов Совета Европы, то есть из «большой» Европы, включая Россию, Турцию, всю Восточную Европу, а не только страны Евросоюза. Совет Европы поддерживает ЕМФ, но весьма символически, в сущности, организация существует как волонтерская. Финансирования Совета Европы хватает на покрытие базовых организационных расходов, а члены Комитета ЕМФ работают на добровольных началах. Конечно, оплачиваются дорожные расходы, но нет никаких гонораров или зарплат.

Итак, музеи подают заявки, которые собираются у администратора в Бристоле. Обычно приходит от 60 до 80 заявок в год. После этого члены жюри посещают каждого кандидата. В музей приезжают два члена жюри, которые потом пишут свои отчеты. В принципе, их мнения могут расходиться.

У меня получается в среднем 12 музеев в год. Поездки всегда проходят очень интенсивно, и поэтому бывает жаль, что ты побывал в интересных местах, но не увидел ничего, кроме музеев. Приезжаешь поздно вечером в город, селишься в гостинице, рано утром выходишь уже с чемоданом, полдня проводишь в музее, общаешься, смотришь, делаешь записи, потом – на поезд или самолет, и в следующий город. Но каждое такое посещение- это уникальный опыт, потому что в течение одного дня ты должен досконально изучить конкретный музей, произвести своего рода монографическое экспресс-исследование.

Далее все члены жюри читают по кругу отчеты. В ноябре-декабре судьи собираются в Страсбурге, где находится штаб-квартира Совета Европы, и в течение двух дней выбирают победителей. Обычно это два дня тяжелых баталий, ведь мнения часто не совпадают. После того, как определены победители, их имена держатся в тайне и до мая не разглашаются. Раньше других объявляется только музей, получивший Приз Совета Европы, так как он вручается в Страсбурге, во время весенней Парламентской Ассамблеи. В первой декаде мая – каждый раз в новом месте – проходит ежегодная Ассамблея ЕМФ. Она продолжается три дня, и на нее приглашаются все кандидаты. Лишь на третий день происходит объявление победителей и вручение наград.

Всего вручается три основных приза. Лучший европейский музей года – это гран-при. Лучший европейский музей должен быть одновременно инновационным и безукоризненным во всех отношениях. Вторая награда- это Приз Совета Европы. Совет Европы поручает жюри ЕМФ выбрать два музея из того же состава кандидатов, а затем уже сам выбирает победителя. Музей, получающий этот приз, должен иметь общеевропейское значение. Например, в этом году Приз Совета Европы был вручен женевскому Международному музею Реформации. Музей рассказывает о Реформации в Европе, а не только в Швейцарии. Наконец, третья награда – это Приз Микелетти, учрежденный для научно-технических музеев итальянским Фондом Микелетти. По сути, это приз за лучшую социальную интерпретацию научно-технического наследия.

Эти три приза – своего рода золотые медали. Далее следуют несколько музеев – обычно от трех до пяти, – которые получают «специальные награды». Это что-то вроде лауреатов или серебряных медалистов конкурса. На мой взгляд, это самая интересная категория, потому что в нее попадают музеи, которые, возможно, развиваются не так многосторонне, но зато придумали что-то выдающееся, необычное. Среди остальных участников выделяются музеи, получившие на конкурсе номинацию. Это аналог бронзовой медали. Таких музеев обычно бывает до тридцати.

Сколько примерно человек приезжает на ежегодные Ассамблеи ЕМФ и кто эти люди?

Обычно на Ассамблее присутствует от 150 до 200 человек. Приезжают, как правило, все участники конкурса, иногда по несколько человек из одного музея. Очень многие, приехав однажды в качестве кандидатов, продолжают ездить в последующие годы. Людям нравится атмосфера этих встреч – очень дружеская, коллегиальная. Дело в том, что здесь собираются люди с амбициями, настоящие профессионалы, имеющие практические достижения и готовые их отстаивать. Ведь всякий музей, подающий заявку на конкурс, претендует на роль лучшего музея Европы. Это великолепный профессиональный клуб. На Ассамблеи приезжают и журналисты – ведь там можно собрать много интересного материала. В кулуарах все время происходят дискуссии, споры, заключаются пари. На протяжении трех дней участники пытаются угадать победителей. Поэтому все слушают, затаив дыхание, выступления кандидатов, которые проходят не как обычные презентации, а – еще одно изобретение К.Хадсона – в форме публичных интервью с членами жюри.

На третий день проходит торжественная церемония, на которой объявляются победители. Лучшему европейскому музею вручается символический приз – небольшая скульптура Генри Мура «Яйцо», которая через год будет передана следующему победителю. Лауреат Приза Совета Европы получает скульптуру Хоана Миро «Женщина с прекрасной грудью». Призы вручают президент ЕМФ, председатель влиятельной организации «English Heritage» сэр Нейл Коссонс и патронесса ЕМФ, королева Бельгии Фабиола.

Присутствие королевы придает церемонии особую значительность. Она удивительная женщина, в ней сочетается настоящее королевское достоинство и искренний, неподдельный интерес к людям и окружающей жизни. Ее Величество по-настоящему неравнодушна к музеям и является самым благодарным посетителем, которого я когда-либо встречал.

Много ли музеев из России приезжает и вообще участвует в конкурсе?

К сожалению, не очень, но каждый год кто-нибудь обязательно есть. За все это время только один российский музей вошел в число победителей – в 1998 году Красноярский музейный центр, придумавший музейную биеннале, выиграл Приз Совета Европы. В этом году заявки подавали два российских музея – Музей Шолохова в станице Вешенская и Музей «Куликово поле». Из России приезжают также корреспонденты ЕМФ. Они есть в каждой стране. Это люди, которые на общественных началах работают с кандидатами, помогают им проходить все этапы конкурса. В России есть три корреспондента – Елена Петрова, заведующая отделом международных связей Музея-усадьбы Л.Н.Толстого «Ясная Поляна», Василий Панкратов, заместитель председателя Комитета по культуре Санкт-Петербурга, и Ана Глинская, куратор Открытого музейного форума.

Надо сказать, что музеи, ничего не выигравшие на конкурсе, часто получают иные выгоды. Например, после участие в конкурсе питерского Музея Анны Ахматовой в Фонтанном Доме о нем вышла большая статья в известном английском музейном журнале. Кроме того, на Форуме всегда завязываются интересные и полезные контакты.

Почему русские музеи так мало участвуют? Боятся?

Кто-то боится, кому-то кажется слишком большим регистрационный взнос – 325 евро. Ведь еще же надо оплатить проживание и дорогу экспертам, приезжающим в музей. Хотя я уверен, что русским музеям абсолютно необходимо участвовать в конкурсе. Это один из лучших способов установить связь с европейским музейным сообществом.

Кстати, мы только что открыли – тоже на волонтерских началах – новый русскоязычный сайт Европейского музейного форума. Он находится по адресу: www.europeanmuseumforum.ru. Я надеюсь, он станет для российских музеев надежным источником информации о деятельности ЕМФ.

Неужели после смерти Кеннета Хадсона ничего не изменилось?

Сама схема работы конкурса осталась той же, но, конечно, произошли значительные перемены. Дело в том, что Кеннет Хадсон был не просто директором ЕМФ, он был харизматическим лидером. На протяжении 20 лет его мнение было мерилом всего, задавало стандарт оценок и суждений, его слово всегда было решающим. Это относилось и к отбору победителей и к приглашению членов жюри. После его смерти в 1999 году организация, естественно, пережила кризис. Когда не стало признанного лидера, выяснилось, что его абсолютный авторитет можно заменить только набором правил, а на тот момент они не были четко сформулированы. Все последующие годы были посвящены тому, чтобы прояснить эти «правила игры». Сейчас наступил период, когда многое оформляется заново. В частности, появилась ротация жюри. Организация стала более динамичной. Появились новые формы деятельности, в частности, учебные семинары ЕМФ, которые проходят в разных странах Европы. Но по-прежнему главным направлением деятельности является конкурс «Лучший европейский музей года».

Помимо выявления лучших, что еще можно сказать о роли конкурса?

ЕМФ является важным субъектом интеграции европейского музейного дела, стимулирующим развитие музеев. Люди, которые попадают в орбиту этого конкурса, начинают мыслить не только национальными, но и более широкими категориями. Кроме того, конкурс фиксирует этапные моменты развития музейной сферы. Когда смотришь ретроспективно, понимаешь, что многие вещи, которые десять лет назад были революционными, сегодня уже таковыми не являются, многие из них становятся массовым явлением.

Например?

У меня в свое время был такой случай. Как член жюри я приехал в один английский художественный музей. Там было много интересного и, в частности, развитая программа аудио-гидов, позволяющих посетителям слушать комментарии на различных языках. В тот год, когда я туда приезжал, они собирались выпустить аудио-гиды на кантонском наречии (один из диалектов китайского языка) и на языке урду (на котором говорят в Пакистане и Индии). Как мне объяснили, в городе есть сообщества иммигрантов, которые говорят на этих языках. В этот момент я понял, что революция в английском музейном деле уже произошла и что она уже в прошлом. Если лет пятнадцать назад за это впору было дать главный приз, то сейчас в Англии это даже не воспринимается как инновация. Британцы досконально знают свою публику, с каждой группой населения они работают сознательно и целенаправленно: в прямом и переносном смысле говорят на их языке.

Если говорить об инновациях последних лет, что бы вы к таковым отнесли?

Два года тому назад победил Голландский национальный музей под открытым небом, который находится в городе Арнеме. В свое время он был создан как классический скансен: туда свозили сельские постройки, там собирали фольклор, готовили национальную еду и пр. Это был такой образ сельского рая, где вся традиционная культура собрана на одной территории. Такие музеи существуют во всех европейских странах, и они очень популярны. Но голландский музей неожиданно сделал важнейший шаг в развитии музеев этого типа. Он перевез на свою территорию несколько новых, необычных построек, которые, в сущности, взорвали изнутри классическую концепцию скансена. Одна из самых ярких построек – барак, в котором в 1950-е годы жили выходцы с Молуккских островов в Индонезии. Это трагическая история, о которой прежде мало говорили в Голландии. После Второй мировой войны в страну привезли большую группу индонезийских солдат, жителей Молуккских островов, которые формальны входили в состав голландской армии. Как выясняется сейчас, они не знали, что их увозят в Голландию, более того, часть их семей осталась на родине. Их разместили в военных поселениях, разбросанных по всей стране. При этом они не знали голландского языка, не были приспособлены к жизни в Европе. Сейчас их потомки живут практически во всех городах Голландии, это значительная часть голландского населения. Конечно, постепенно проводилась политика их адаптации и интеграции, но это потребовало несколько десятилетий. Этот проект поставил окончательно все точки над «i», рассказав, что же на самом деле произошло за те 10 – 15 лет, пока индонезийцы превращались в полноправных голландских граждан: как они учили язык, как одевались, что ели (выяснилось, например, что они не могли есть голландскую пищу). Сейчас там работают волонтеры из числа потомков этих солдат, они очень живо рассказывают эту историю. На открытие проекта съехалось 30 000 индонезийцев со всей Голландии. Музей получил гран-при за то, что сделал важный шаг: от идеи сельской идиллии он обратился к острым социальным вопросам и плюс к этому продемонстрировал, что скансен, оказывается, может рассказывать не только о «делах давно минувших дней», но и о более близких событиях, что это не просто лубочные картинки. Чтобы понять, что это означало для голландцев, представьте, например, что в музее «Малые Корелы» в Архангельске открыли бы большой проект, посвященный строительству Беломорканала. Это примерно то же самое.

Расскажите о музеях, которые на вас произвели наибольшее впечатление?

В этом году мне очень понравился музей Роальда Дала – английского писателя XX века, которого сегодня много переводят и издают в России. По его книге недавно был снят фильм «Чарли и шоколадная фабрика». Примерно в часе езды от Лондона, в небольшой деревушке Грейт Миссенден, где он жил, открыли Музей и центр сочинительства Роальда Дала. Экспозиция рассказывает биографию писателя и открывает посетителю мир его причудливых образов. Но кроме этого дети учатся писать собственные рассказы, используя писательскую технику Р.Дала. А еще музей приглашает других известных писателей, устраивает встречи с ними, демонстрирует в экспозиции интервью, в которых они объясняют, как пишут свои произведения. Например, можно увидеть интервью с Дж. Роулинг, автором романов о Гарри Поттере, или с П.Д.Джеймс, известным автором детективных романов. На мой взгляд, это подсказывает абсолютно новую линию развития литературных музеев.

Большое впечатление произвел на меня музей, посвященный первому в мире железному пароходу. Этот корабль назывался Great Britain (Великобритания) и был построен знаменитым английским инженером Брюнелем. Когда говоришь «первый корабль, сделанный из железа», представляется что-то вроде большой ржавой консервной банки. На самом деле он был сказочной красоты. Пароход отслужил свой срок и гнил на Фолклендских островах. Его привезли в Бристоль, поместили в тот же сухой док, где он был построен, отреставрировали и открыли для публики. Реставрация шла 20 лет и потребовала специальных научных исследований. Сегодня это блестящий музей, где можно осмотреть этот корабль со всех сторон. Особенно он хорош снизу. Дело в том, что на уровне ватерлинии дизайнеры этого проекта сделали стеклянную поверхность и налили на нее немного воды. Получилось что-то фантастическое: музей находится под открытым небом, и когда дует ветерок, вода начинает рябить, создается иллюзия, что корабль плывет. А когда смотришь снизу, и эта рябь оказывается у тебя над головой, кажется, будто смотришь на корабль из-под воды. Внутри тоже сделали очень интересную экспозицию, которая целиком основана на дневниках пассажиров этого судна, ходившего в Америку, Австралию, участвовавшего в Крымской войне.

Из кандидатов прошлых лет я с удовольствием вспоминаю Музей Леви Страуса – создателя фирмы Levi’s и изобретателя джинсов. Этот музей получил на конкурсе специальную премию в 2002 году. Всегда было известно, что Л.Страус родился в Германии, эмигрировал в Америку, где придумал джинсы и разбогател. Но вот однажды в баварской деревушке Буттенхайм нашли свидетельства того, что Л.Страус родился именно у них. Понадобилось пять лет, чтобы это доказать. Сегодня деревушка живет славой этого изобретателя. Музей находится в доме, где он родился. Там представлены три сюжета: история создания музея, биография Л.Страуса и рассказ о том, как во всем мире сложился культ джинсов.

Другой обладатель специального приза – музей маленького городка Молндал в Швеции – находится в здании бывшей чулочно-носочной фабрики. Когда из города ушла промышленность, местные жители стали скучать по своему прошлому и устроили местный музей. Он практически весь состоит из больших стеллажей, где располагаются разные вещи, которые люди приносят из дома. Стеллажи построены по тематическому принципу: «школа», «домашнее хозяйство» и пр., и все вещи можно брать в руки. При этом музей выступает не просто как собиратель вещей, а как коллекционер историй, связанных с этими вещами. Когда я пришел, со мной тут же провели эксперимент. Попросили выбрать то, что привлечет мое внимание, и рассказать об этом предмете. У меня в руках оказалась чугунная мясорубка, выкрашенная в красный цвет. И вот я им рассказываю, что неделю назад моя мама попросила купить мясорубку. Я хотел купить современную электрическую, но она напрочь отказалась, так как хотела именно чугунную. И вот музейная мясорубка, почти неотличимая от наших, российских (только красная), напомнила мне об этом случае. Так, через истории, проявляются ценностные свойства вещей.

Из музеев, необычных по своей теме, стоит упомянуть единственный в Европе Музей психиатрии, который находится в голландском городе Гарлем. Он расположен в здании, где вначале был лепрозорий, а потом – дом умалишенных. Кроме истории психиатрии экспозиция рассказывает о внутреннем мире людей, страдающих психическими расстройствами. Очень интересно решена экспозиция и с дизайнерской точки зрения.

Еще один музей, не имеющий аналогов в Европе, – Музей рок и поп музыки – был открыт в 2004 году в немецком городе Гронау, известном в прошлом как центр текстильной промышленности. Одной из целей этого проекта было возрождение умершего индустриального городка. Музей расположился в бывшем турбинном зале текстильной фабрики. В Гронау родился Удо Линденберг – немецкая рок-звезда, именно он подсказал эту идею городским властям. В музее собрана огромная электронная база музыкальных произведений. Здесь есть хорошо организованная экспозиция по истории молодежной музыки ХХ века, но главное – это огромная оцифрованная коллекция музыкальных записей, которые можно слушать, находясь в любой точке экспозиции.

В Манчестере недавно был открыт Северный филиал лондонского Имперского военного музея. Его экспозиция рассказывает о том, как война влияет на судьбы людей. Интересно, как музей работает с национальными меньшинствами. Когда, например, приходят пакистанцы, которые составляют значительную часть манчестерского населения, им показывают не европейские войны, а специфический азиатский материал, близкий именно им. Там нет гидов, но есть аниматоры, которые постоянно находятся в музее и общаются с людьми. Постоянно крутится слайд-шоу из фотографий, которое каким-то невероятным образом преображает все пространство. Но самое удивительное – это здание, построенное по проекту знаменитого архитектора Даниэля Либескинда. В нем нет ни одного прямого угла, и при этом оно потрясающе удобно и выразительно. Вообще, надо сказать, что в Европе сейчас строят много музейных зданий и для этого приглашают выдающихся архитекторов. При этом не жалеют никаких средств, потому что для европейцев очевидно: музей навсегда создает образ того или иного места.

____________________________________

Опубликовано в журнале «Мир музея». – 2007. – №8.